Атмосфера мест

Церковь Воздвижения Креста Господня (разрушена)

В XVI в. Телепнево - село Московского Новинского монастыря. В 1584 г. здесь стояла деревянная Крестовоздвиженская церковь. Она была уничтожена в Смутное время, и поэтому в 1623 г. Телепнево называлось не селом, а деревней. В 1646 г. церковь восстановлена, в Телепневе тогда стоял монастырский двор, 35 дворов крестьянских и 1 бобыльский. В 1690 г. построена новая деревянная церковь, взамен обветшавшей. В 1747 г. с. Телепнево находится в ведении Синодального экономического правления. В 1861 г. в Телепневе рядом с деревянной Крестовоздвиженской церковью был построен каменный храм Святителя Николая Мирликийского. Вероятно после разборки деревянного храма каменный был освящён во имя празднования Воздвижения Креста Господня.


В июле 1933 г. было принято постановление о закрытии церкви с. Телепнева Истринского района.

Текст постановления стандартный и лживый, теми же словами оформлялось уничтожение и тысяч других храмов. Было написано, что церковь не функционирует в течение 3-х лет, что население ходатайствует о закрытии церкви (за население выступали два-три активиста, подававшие инспирированное властями заявление о закрытии церкви) и открытии в ней клуба. Здание храма кирпичное, колокольня 3-ярусная, колокола не сняты. Церковное здание расположено в центре села. Уже после войны 1941-1945 гг. каменный храм в с. Телепневе был разрушен.

Рядом с Телепнево расположена д. Дергайково, в которой в 1852 г. была усадьба действительного статского советника Павла Фёдоровича Степанова, от него усадьба перешла к дочери, Марье Павловне Степановой. Владевший в начале XX в. усадьбой Дергайково В.А. Маклаков писал о своих родственниках Степановых: «Дед моей матери был важный (штатский) генерал Павел Степанов; его я никогда не видал и только смутно помню висевший у нас на стене его фамильный портрет. Его жена была рожденная Татаринова; по семейным преданиям, она была в каком-то родстве с известной Татариновой эпохи Александра I. У Павла Степанова были три дочери: Александра, Марья и Раиса. Александра, моя родная бабушка, вышла замуж за чиновника дипломатического ведомства в Бухаре Василия Васильевича Чередеева. Мать Елизавета Васильевна Чередеева (1845 – 1881) была их единственной дочерью.

Эту свою родную бабушку, Александру Павловну, я помню гораздо меньше, чем ее сестёр: она умерла раньше их. В моей памяти осталось только болезненное желтое лицо, которое у неё было незадолго до смерти, и её похороны. Её сестер, Раису и Марью, помню гораздо лучше... Третья сестра, Марья, осталась незамужней; была пережитком старой эпохи. Жила в собственном доме в Москве, около Каретного Ряда. При доме была очень большая незастроенная площадь земли: двор, сад и огород. В умелых руках имущество это могло бы представить большую ценность. Но владелица из него дохода не только не получала, но и не старалась изречь.

Этого мало. Большой кусок своей земли она подарила соседней Церкви, со словесным условием его не застраивать. Условие было нарушено; церковь сначала построила там большой доходный дом, с окнами прямо в окна дома дарительницы, потом закрыла проезд через подаренную землю, и дарительнице пришлось к себе проезжать обходным путём через другой переулок, что владение обесценивало. Для самой М.П. Степановой это было не важно. Она никуда не выезжала; жила в бельэтаже, верхний этаж сдавала знакомым, а нижний этаж, подвал, был складом фамильного добра, ненужных вещей, которые некуда было девать. При её доме были сараи и конюшни; по привычке она держала кучера и лошадей, которые ей вовсе не были нужны. Я был её крестником и до самой смерти её должен был по субботам ходить к ней обедать. Она вставала с постели в 5 часов пополудни и только тогда делала выход в столовую. Была окружена какими-то старушками, которые по ночам составляли ей компанию (она ложилась под утро), играли с ней в карты или читали ей религиозные книги. Два раза в год, в день её рождения и на именины, у неё были приемы. Собиралась родня, племянники и внучата, за которыми она посылала свой экипаж; бывало несколько старых знакомых. Садились за длинный стол, пили шампанское за здоровье её; за столом служили наёмные официанты; вообще всё было как у людей. Только в эти дни своеобразный склад жизни её нарушался.

Мать была не только из зажиточной среды, но и культурной. В этой среде это было не редкость. Единственная дочь богатых родителей, она получила только домашнее воспитание. До конца жизни сохранила предубеждение против школы, боялась в ней дурных знакомств и влияний; в этом она уступила отцу только для сыновей, но оставила завет не отдавать никуда дочерей. Дома её учили всему, что полагалось знать воспитанной барышне этого круга; она свободно говорила на трёх языках (помимо русского), была ученицей знаменитого пианиста Фильда. В ее книжном шкафу были все русские и много иностранных классиков, которых и нам постепенно давали читать. Но на этом уровне она и остановилась.

Иначе быть не могло. Она умерла тридцати трёх лет, имея восемь человек детей, из которых семеро остались живы. С ранней молодости она вся ушла в заботу о них, о хозяйстве, о поддержании отношений и положения в обществе. Ей некогда было продолжать учиться. Сама жизнь должна была её развивать; но среда, в которой она выросла, родня, которой она была окружена, и положение её, как матери большого семейства, оберегали её от тех общественных увлечений, которые были свойственны 60-м годам; они её не затронули. Она осталась тем, чем была в самые юные годы. Поскольку я могу по детским воспоминаниям судить о матери, она воспиталась на одной главной основе — религиозной. Глубокая и своеобразная религиозность проникала всё её миросозерцание, не оставляя места ни сомнениям, ни рассуждениям. Однажды, уже после смерти её, моя крестная мать, М.П. Степанова, расспрашивала меня, аккуратно л и я хожу в церковь, соблюдаю ли посты и все предписания церкви. При этих расспросах она привела мне суждение какого-то их старшего родственника, чтобы «укрепить меня в вере».

Он будто бы говорил: «Если Бога нет и всё, чему религия учит, — ошибка, для верующих людей от этого худа не будет; но зато, если это правда, как за это им будет хорошо! Поэтому лучше уже верить». Такое утилитарное соображение было бы цинизмом, если бы оно не было так детски наивно. Ничего подобного не могло быть у матери. Вера в Промысл Божий, который всем в наших земных делах управляет, была для неё не заповеданной и для верующих выгодной верой, а простой очевидностью. Однажды я спросил у неё: «Почему в наше время нет больше святых?» Она удивилась вопросу: «Почему ты так думаешь? Святых и сейчас очень много. Посмотри на нашу Наталью Семёновну». Это была сморщенная старушка, которая издавна жила в нашем доме на положении среднем между членом семьи и прислугой. Я не верил. «Почему она святая? Что она для этого сделала?» Мать пояснила, что ничего особенного для этого делать не нужно. Поступки, угодные Богу, для людей часто только по неразумию их незаметны...

В 1878 г. тётка матери, М.П. Степанова, уговорила нас переехать в её имение Дергайково Звенигородского уезда. Оно было замечательно живописно. Мы там поселились и оставались уже до революции... Отец Алексей Николаевич Маклаков, профессор офтальмолог (1838-1895)> вышел из той же культурной помещичьей среды... Хотел себя посвятить хирургии. Этому помешала случайность. На охоте на уток, в лодке, он за дуло потянул ружье на себя, зацепил за что-то курком, и заряд угодил ему в левую руку, разорвал сухожилие, и несколько пальцев левой руки перестали сгибаться. Для большой хирургии это было помехой. От этой специальности он должен был отказаться и перешёл на офтальмологию, где для миниатюрных операций неисправность левой руки могла не мешать. Было и другое последствие того же неудачного выстрела: отец был очень музыкален и в молодости хорошо играл на скрипке; это стало невозможно без левой руки. Он скрипку заменил «фисгармонией», где беглость пальцев была не нужна. Но офтальмологии он остался верен до смерти и умер профессором по этой кафедре. Не могу судить о положении, которое отец занимал в медицине и в обществе. В одном сам могу быть свидетелем.

Своё положение он получил ни по протекции, ни по наследству готовым: сам его создал... Для этого надо было много работать. Он и был образчиком труженика. Всю жизнь работал без отдыха. Имел хорошую практику, у матери было состояние. Мог жить не утомляясь, но времени ' на отдых у него никогда не хватало. Он любил деревенскую жизнь, но, хотя наша семья подолгу оставалась в деревне, он мог приезжать к нам только на два дня в неделю и уезжал утром, чуть свет. В 1895 г., перед смертью от эндокардита, который тогда не умели лечить, врачи предписали, если организм пересилит болезнь, безусловный и продолжительный отдых. В антрактах между пароксизмами он мечтал о таком отдыхе в нашей деревне, признавая, что всегда стремился к нему, и вспоминал, что за всю жизнь ни разу его не получил. Болезнь, которая кончилась смертью, оказалась его единственным отдыхом.

Главным делом, которое отнимало у него время, была медицина. Но он занимался ею не только с практической целью — лечить; она была для него одной из возможностей изучать жизнь и законы, которые ею управляют. Влекло его «естествознание» во всех его отраслях; он был активным членом многочисленных учёных обществ, старался следить за всем, что другие в естествознании делали». В семье Макпаковых из восьми детей двое (Иван и Ольга) умерли во младенчестве. Из трёх сыновей: Василия, Николая и Алексея, только Алексей Алексеевич (ум. 1918) пошёл по стопам отца, стал офтальмологом, профессором Московского университета, заведующим университетской клиникой. Николай Алексеевич Маклаков (1871-1918) - родился в Москве в семье врача-окулиста, впоследствии профессора офтальмологии. Маклаковы - потомственные дворянен Московской губернии. Николай Алексеевич получил блестящее домашнее образование.

В 1893 г. он окончил историко-филологический факультет Московского университета со степенью кандидата.

В 1894 г. определен в Московскую казенную палату сверхштатным чиновником.

В 1906 г. при д. Дергайково и Леонове В.А. Маклаков владел 153 дес. земли, а его братья Николай и Алексей имели по 42 десятины в тех же местах. К 1913 г. единственным владельцем земли при д. Дергайково стал Василий Маклаков. У Алексея Маклакова имение было при д.Леоново, а Николай Алексеевич владел 228 десятинами земли при селье Ярцево в Дмитровском уезде Московской губернии. Н.А. Маклаков был женат, в семье у него росли трое детей.

В 1894-1898 гг. Николай Алексеевич служил по финансовому ведомству: податным инспектором Суздальского участка во Владимирской губернии, в 1898-1900 гг. - Владимирского участка Владимирской губернии.

В 1898 г. - член комиссии по применению Положения о государственном промысловом налоге.

С 1898 г. действительный и пожизненный член Владимирской губернской ученой архивной комиссии.

В 1899 г. во Владимире было издано его историческое исследование: «Из истории Владимирского дворянства».

В 1900 г., в Трудах Владимирской губернской ученой архивной комиссии, была напечетана его статья: «Из истории Суздальского Спасо-Ефимьева монастыря».

С 1900 по 1906 г. Н. Маклаков был начальником отделения Тамбовской казенной палаты. В 1902 г. - директор Тамбовского губернского попечительства о тюрьмах с назначением почетным попечителем Александровского Нарышкинского приюта для арестантских детей в Тамбове.

Проявляя энергию и распорядительность, Маклаков дослужился до должности управляющего Полтавской Казенной палатой, которую он занял 24 марта 1906 г. В том же году он был награжден орденом св. Станислава 2-й степени. В 1909 г. Полтава привлекла всероссийское внимание, став центром юбилейных торжеств в ходе празднования 200-летия Полтавской победы. Маклаков был председателем комиссии по украшению города и блестяще справился со своими обязанностями. Председатель Совета Министров П. А. Столыпин представил энергичного чиновника Государю Николаю II, и в 1909 г. тот был назначен Черниговский губернатором, где проявил недюжинные административные способности. В 1911 г. Государь посетил Чернигов, чтобы помолиться у мощей прославленного в Его царствование Святителя Феодосия Угличского. Порядок в губернии порадовал Императора.

А в 1912 г. на выборах в IV Государственную Думу в губернии провалились либералы, считавшие Чернигов чуть ли не своей вотчиной. В своем провале они, естественно, обвинили губернатора, который якобы осуществлял «давление на выборы ». И до тех пор непростые отношения губернатора с местным либеральным земством обострились до крайности. В Петербург была отправлена депутация с прошением об отставке Маклакова, дело дошло до того, что забастовку объявили даже местные предводители дворянства. Государь в этой непростой ситуации поступил мудро. Чтобы остудить страсти, он освободил Маклакова от должности, но назначил его 16 декабря 1912 г. управляющим делами Министерства внутренних дел. Назначение состоялось, несмотря на упорное сопротивление председателя Совета Министров В. Н. Коковцова, который не без оснований опасался, что новый министр станет препятствовать проведению правительством либе ральной политики. Однако Государь настоял на своем, заявив Коковцову, что после неоднократных встреч с Маклаковым пришел к выводу, что он «человек очень твердых убеждений, не чрезвычайно мягкий по форме». 21 февраля 1913 г. Николай Алексеевич был утвержден в должности министра Хорошо знавший Маклакова по совместной службе, бывшие Товарищ министра внутренних дел Павел Курлов давал ему такую характеристику: «Истый монархист по убеждениям искренно и горячо был предан Государю Императору и готов был действительно положить все силы на служение своему Монарху и родине»: «близкое знакомство с Н. А. Маклаковым оставило во мне впечатление о нем как о чистом и прекрасном человеке». Государь был очень доволен своим министром. Анна Вырубова вспоминала: «Маклаковым Государь был очарован и говорил: «Наконец Я нашел человека, который понимает Меня и с которым Я могу работать»».

Назначение Маклакова министром возродило надежды монархистов на восстановление исторически сложившегося русского самобытного государственного строя - Самодержавия, поврежденного Манифестом 17 октября 1905 г. На посту министра он провел через законодательные учреждения свыше 150 законопроектов, в том числе о преобразовании полиции, о печати (с Уставом о печати), о преобразовании статистической части МВД, о 2-й всеобщей переписи населения. Неоднократно выступал за роспуск Государственной Думы (в этом духе направил в 1913 г. несколько писем Царю). В том же году он был награжден орденом св. Анны 1-й степени. После начала Первой мировой войны Н.А. Маклаков внес 18 ноября 1914 г. в Совет Министров «Записку», в которой настаивал на ограничении Земского и Городского союзов исключительно делом «помощи больным и раненым» и запрещении им заниматься политикой, что, к сожалению, не было исполнено.

Однако из-за сопротивления либеральных сановников многое ему не удалось сделать. Глава правительства Коковцов мешал проведению жестких мер в отношении печати, препятствовал его политике вытравливания еврейского элемента из акционерных предприятий. Маклакову не удалось сменить либеральных губернаторов и добиться повсеместно проведения правого курса.

С самого начала против него ополчились думские октябристско-кадетские круги. Либералы использовали любой повод, чтобы устранить ненавистного им министра. На аудиенции у Государя в мае 1915 г. председатель Государственной Думы М. В. Родзянко рекомендовал удалить Маклакова из правительства под лукавым предлогом, что он своей преданностью монархии может только поколебать Престол. Союзником думских либералов стало так называемое «столичное общество», которое с первых дней вступления в должность министра начало травить провинциального чиновника. В салонах его действия неправильно освещались и высмеивались. Знакомый не понаслышке с нравами столичной бюрократии, Курлов заметил, что «вести борьбу с испытанными в интригах бюрократами было не под силу доверчивому провинциалу». Но Государь длительное время отвергал самую мысль об отставке Маклакова. Однако вскоре либералам удалось привлечь на свою сторону Главнокомандующего армией великого князя Николая Николаевича. Не желая обострять внутриполитическую ситуацию во время войны, стремясь к единению общества, Государь решил пойти навстречу пожеланиям либералов, и в июне 1915 г. Николай Алексеевич вынужден был выйти в отставку. По свидетельству А. А. Вырубовой, вопреки обыкновению «Государь лично ему об этом сообщил на докладе. Маклаков расплакался... Он был один из тех, которые горячо любили Государя не только как Царя, но и как человека, и был ему беззаветно предан».

Товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский, которого за прямоту, честность и великодушие уважали даже враги, даже большевики, расстрелчвшие его в очень преклонном возрасте, оставил воспоминания о Маклакове, и своей работе с ним. В своих «Воспоминаниях» Джунковский в 1915 г. писал: «5 июня совершенно неожиданно ушел Маклаков. Для меня это было большой потерей, так как служить с ним было мне очень легко и приятно; за все два с половиной года нашей совместной службы у нас не произошло ни одного недоразумения, он мне доверял решительно во всем.

Маклаков был уволен при следующем рескрипте: «Николай Алексеевич, призванный два года тому назад на ответственный пост министра внутренних дел, Вы с неослабной энергией стремились к осуществлению моих предуказаний, имевших целью установление должного порядка и благоустройства во вверенных Вашему попечению отраслях управления и удовлетворение разнообразных государственных нужд.

Многочисленные и сложные вопросы, возникшие в связи с событиями последнего времени, потребовали от Вас особо напряженных трудов, которые, к сожалению, настолько отозвались на состоянии Вашего здоровья, что вынудили вас ходатайствовать об увольнении от должности министра внутренних дел. Снисходя на эту просьбу, я, вместе с тем, считаю справедливым за неутомимое и отменно ревностное исполнение возложенных на Вас Ваших обязанностей изъявить Вам, искреннюю мою признательность. Пребываю к Вам неизменно благосклонный». Собственной рукой Государя было написано «и благодарный Николай».

Узнал я об его уходе только накануне рескрипта, когда он приехал от Государя и, вызвав меня к себе, сообщил эту печальную для меня новость.

У Маклакова было много врагов, вернее недоброжелателей, которые и постарались все сделать, чтобы его свалить. Может быть, он не) был идеалом министра, несомненно, часто впадал в крупные ошибки и под дурное влияние, но у него были неизмеримые качества - это был человек, беззаветно любивший Государя и преданный ему и Родине всеми фибрами своей души; честность убеждений, неподкупность и неумение подлаживаться были спутниками его действий».

Несмотря на отставку, Николай Алексеевич сохранил возможность влиять на политическую ситуацию, оставаясь членом Государственного Совета, куда он был назначен еще 21 января 1915 г. В Государственном Совете Н. Маклаков входил в группу Правых, был членом постоянной Финансовой комиссии (1916), согласительной комиссии по законопроекту «Об установлении Положения о второй всеобщей переписи населения Российской империи (1916). Маклаков выступал по законопроектам: «Об изменении порядка производства дел о преступных деяниях по службе и о взыскании вознаграждения за вред и убытки, причиненные неправильными действиями служащих», О новой организации попечения о народной трезвости», «О государственном подоходном налоге», выступал он и в прениях по государственной росписи на 1916 г. Теперь у него появилась также возможность принять непосредственное личное участие в монархическом движении (официальный статус государственного служащего не позволял ему делать это раньше).

Член «Союза русского народа», он принял участие в Совещании монархистов в Петрограде 21-23 ноября 1915 г., на котором был избран в состав руководящего органа монархического движения - Совета Монархических съездов под председательством другого видного государственного деятеля Империи Ивана Щегловитова. Маклаков поддерживал постоянные тесные контакты и вел переписку с видными представителями правых организаций из провинции (наиболее интенсивно - с Клавдием Пасхаловым, одним из лидеров одесских черносотенцев Николаем Родзевичем и руководителем астраханских монархистов Нестором Тихановичем-Савицким). В конце 1916- начале1917 г. Маклаков принимал активное участие в известном кружке правых государственных деятелей, которые интенсивно искали способы предотвращения грядущей катастрофы. У сенатора Александра Римского-Корсакова собирались члены Государственного Совета Александр Макаров, князь Дмитрий Голицын, князь Алексей Ширинский-Шихматов, Михаил Говоруха-Отрок, члены Государственной Думы Николай Марков, Георгий Замысловский и другие.

Ситуация в стране обострялась. Враги Самодержавия объединились в Прогрессивный блок. Запахло антимонархическим заговором. Предчувствуя опасность, Государь в конце 1916 г. начал вызывать Маклакова и советоваться с ним по поводу ситуации в стране. По поручению Царя он подготовил проект Манифеста о роспуске Государственной Думы, готовил проект изменения Основных Законов. Многие видели в нем лучшего кандидата на роль диктатора, который сможет в случае начала революции восстановить порядок. 26 ноября Николай Алексеевич выступил в Государственном Совете с большой обличительной речью. Прекрасно понимая двуличие «патриотического подъема» врагов Самодержавия, он говорил: «С самого начала войны началась хорошо замаскированная святыми словами, тонкая, искусная работа... русскому народу стали прививать и внушать, что для войны и победы нужно то, что в действительности должно было вести нас к разложению и распаду...

Это была ложь, для большинства бессознательная, а для меньшинства, стремившегося захватить руководство политической жизнью страны, ложь сознательная и едва ли не преступная». Он заявил, что так называемое общество «делает все для войны, но для войны с порядком; оно делает все для победы, - но для победы над властью». Маклаков подверг жесткой критике политику уступок либералам. Он решительно опроверг лживые слухи, что правые Добиваются сепаратного мира: «Это ложь. Мировое положение великой России для нас, правых, превыше всего. Оно дает ей право жить своей собственной, самобытной русской жизнью». Он призвал всех помнить о своем долге верноподданных: «Отечество в опасности. Это правда, но опасность испарится, как дым, исчезнет, как наваждение, если власть, законная власть, будет пользоваться своими правами убежденно и последовательно и если мы все, каждый на своем месте, вспомним наш долг перед Царем и Родиной». Заключительные слова этой исторической речи выдающегося государственного деятеля оказались воистину пророческими: «С этой верой мы будем бороться и с этой верой мы умрем».

В декабре 1916 г. Маклаков написал письмо Государю, в котором призывал принять жесткие меры против распоясавшихся внутренних врагов России. Многие видные монархисты небезосновательно видели в нем «сильную фигуру», которая могла подавить массовые беспорядки и восстановить порядок. В начале 1917 г. он рассматривался правыми деятелями как самый подходящий кандидат на роль диктатора в случае начала революции. 31 января Н. Н. Тиханович-Савицкий писал, обращаясь к нему: «Скажите, Николай Алексеевич, откровенно, если бы у нас произошел мятеж посильнее 1905 г. и с участием войск, Вы взялись бы усмирить его, если бы Вас назначить в это время опять министром внутренних дел? Есть ли у Вас план на этот случай? Не можете ли Вы узнать и указать мне нескольких военачальников, популярных в войсках, сильно правых, на которых можно было бы вполне положиться?»

В начале 1917 г. Николай Алексеевич Маклаков был награжден opденом Св. Владимира 2-й степени. 25 февраля 1917 г., когда только начались беспорядки в Петрограде, Маклаков вместе с А. Ф. Треповым и А. А. Ширинским-Шихматовым, явившись на заседание Совета Министров, пытались убедить министров ввести осадное положение в городе. Их усилия оказались тщетными. Облеченные доверием Царя, министры проявили преступную беспечность.

Уже 28 февраля 1917 г. Маклаков был арестован и помещен в министерский павильон Государственной Думы. Пешком, в сопровождении конвойных, он был отправлен в Петропавловскую крепость. По дороге Николай Алексеевич чуть было не был растерзан революционной чернью. Вот его собственный рассказ: «Нас вели по Шпалерной улице. Вокруг рычала озверевшая толпа, посылавшая нам ругательства, иногда ударявшая и подталкивавшая нас при полном равнодушии конвойных. Какой-то детина вскочил ко мне на спину и сдавливал ногами. Моя давно сломанная и постоянно напоминавшая о себе нога сильно болела. Наконец подошли к Петропавловской крепости. Перед самыми воротами кто-то ударил меня по голове; я упал, к счастью, у самых ворот, откуда уже без сознания был внесен конвойными в камеру». В Петропавловской крепости Н. Маклаков был заключен в одну из камер в Трубецком бастионе.

С 1 мая 1917 г. он был оставлен за штатом, с 25 октября 1917 г. уволен от службы, в числе других членов Государственного Совета по назначению.1 мая, 14 и 21 июня 1917 г. Николай Алексеевич допрашивался Чрезвычайной следственной комиссией Временного правительства. Николай Алексеевич Маклаков был одним из тех немногих царских министров, которые имели мужество на допросах в Следственной комиссии Временного правительства не отречься от своих идеалов. Он с достоинством возражал следователям Временного правительства, которые направо и налево спекулировали «интересами страждущего народа»: «Простите, я не знаю, в чем собственно я шел в своих взглядах против народа. Я понимал, что ему может быть хорошо при том строе, который был, если строй этот будет правильно функционировать... Я думал, что до последнего времени Россия не падала, что она шла вперед и росла под тем самым строем, который до последнего времени существовал и который теперь изменен. Я никогда не мог сказать, что этот строй был могилой для России, для ее будущего».

В декабре 1917 г. по состоянию здоровья он был переведен из крепости в больницу на улице Песочной. В первые месяцы своего правления большевики еще играли в демократию, и Маклакову во время прогулок удавалось даже посещать заседания подпольной монархической организации Н. Е. Маркова, которая пыталась предпринять меры к спасению Царской Семьи. Летом 1918 г. Николай Маклаков был отправлен под конвоем в Москву, где 23 августа (5 сентября н. ст.), в первый день после объявления «фасного террора», был убит на Братском кладбище вместе с видными государственными и общественными деятелями России епископом Ефремом (Кузнецовым), протоиереем Иоанном Восторговым, председателем Государственного Совета Иваном Щегловитовым и другими.

Свидетель преступления передавал, что палачи «высказывали глубокое удивление о. Иоанну Восторгову и Николаю Алексеевичу Маклакову, поразившим их своим хладнокровием пред страшною ожидавшею их участью». Воспитывавшиеся в одной семье, имевшие разницу в возрасте только в два года, старший брат Василий, и младший Николай Маклаковы, пришли в своей жизни к убеждениям, которые выдвинули их в активнейшие деятели противостоящих партий, либералов и монархистов. Василий Алексеевич Маклаков родился 10 мая 1869 г. в Москве. Начальное образование он получил дома. В.А. Маклаков вспоминал: «Наша учительница Надежда Ивановна учила нас всем предметам: писать без ошибок, арифметике, географии, истории. Для истории у нас был какой-то альбом с историческими картинками, начиная с крещения Руси и кончая Манифестом 1861 года... нас учили и музыке. Жила у нас постоянно гувернантка, и мы с ней научились свободно болтать по-французски.

Позднее появилась и англичанка. Со смертью матери такое домашнее учение кончилось». Василий был отдан в 5-ю Московскую классическую гимназию. Маклаков вспоминал: «Общение с товарищами меня до известной степени мирило с гимназией, и я был рад, что её проходил. Этому я рад и теперь. Но сама классическая гимназия, её худшего времени, эпохи реакции 80-х годов, оставила во мне такую недобрую память, что я боюсь быть к ней даже несправедливым. И эта недобрая память только росла, потому вероятно, что в том уродовании «духа», которое сейчас происходит в Советской России, как и во многих других новшествах «народной демократии», ясно выступают черты того худшего, что было в старой России. Они сейчас опять воскресают, только с невиданным прежде цинизмом.

Я не хочу делать упрека нашим учителям и даже начальству. Среди них были разные типы, были и хорошие люди. Я говорю о «системе», которую в России ввели и которой их всех заставляли служить. Эта система имела главной задачей изучение древних, то есть мёртвых, языков. Знание языков всегда очень полезно, а в молодые годы и дается очень легко. Для этого вовсе не нужно много грамматики. Можно говорить и понимать на чужом языке, грамматики совершенно не зная. Такого знания древних языков классическая гимназия, несмотря на то, что в жертву этому приносила другие предметы, нам не давала. Ни по-латыни, ни по-гречески разговаривать мы не могли. А ведь наши отцы и деды это, по крайней мере по-латыни, умели... Но если изучение классических языков и не давало в гимназии такого развития, то оно направляло обучение по ложной дороге. Во-первых, на древние языки уходило так много времени, что на другие предметы его уже не было. А во-вторых, многих знаний гимназия и не хотела давать. Конечно, некоторые предметы были так необходимы, что учиться им не мешали.

Таковы математика, физика. Дурного влияния от них не боялись и потому их не уродовали. Зато предметы, относящиеся к гуманитарным знаниям, как литература, история, старались для учеников «обезвредить». Как классическую литературу заменяли тонкостями грамматики, так, например, историю заменяли собственными именами и «хронологией»-В смысл и связь событий старались не углубляться. Если от учителя в меру его любви к своему предмету и ловкости и зависело провозить иногда запрещённый груз, то это была все-таки контрабанда, которая провозилась в маленьких дозах. Образцом разрешённой истории был Иловайский. Это сделалось нарицательным именем. Когда на его учебники нападали в печати, он самодовольно заявил, что на такие упрёки отвечает двумя словами: «Напишите лучше». Он знал, что для цели, которую ставило министерство, то есть убить и интерес к истории, более подходящего учебника, чем его, нельзя было выдумать. Дело было не в нём, а в системе, которой он, Иловайский, соглашался служить.

Разнообразные последствия этой системы не замедлили обнаружиться. Между прочим, одно из них любопытно. На филологический факультет шло наименьшее число учеников, и притом далеко не лучших; и это несмотря на то, что в гимназии именно к этому факультету особенно усердно готовили. Но «грамматические тонкости» и «понимание истории» по Иловайскому убивали интерес и к истории, и к литературе. Из гуманитарных факультетов наиболее привлекал юридический, совсем не потому, чтобы он был самым лёгким и помогал практической карьере; в раннюю молодость об этом не думают. Но те знания, которые всё-таки там сообщали, законоведение, изучение форм общественной жизни, оставались вовсе вне преподавания гимназии и потому не успели от себя оттолкнуть. Зачем это делалось? Противники классицизма говорили, что самой целью гимназического воспитания было не развивать, а душить у учеников интересы, что уже тогда! шла борьба власти со «свободою духа», в которой видели недопустимое «вольномыслие», и что для этого было введено забивание молодых мозгов тем, что им неинтересно и совершенно ненужно. Такое суждение казалось полемическим преувеличением. Но когда мы увидали, как со «свободою» борются в Советской России, как «политическая партия» учёным в сфере науки даёт директивы, как она преследует «уклоны» от них и как одновременно с этим забивают всем головы историей «коммунистической партии», такому объяснению дела можно поверить. Конечно, тогда, в старое время, «дрессировка» умов не была так жестока, как теперь, и не велась с таким напряжением всего государства, но система была та же самая».

Маклаков со студенческих времён отличался «вкусом к общественности»; с 1903 г. он стал секретарём кружка либеральных земцев «Беседа»; вошёл в кружок защитников по политическим делам, организованный группой оппозиционно настроенных московских адвокатов. В 1905 г. Маклаков явился одним из организаторов Союза адвокатов, участвовал в создании Конституционно-демократической партии (подготавливал её учредительный съезд в Москве в октябре 1905 г.), был с 1906 г. членом её Центрального комитета и входил в состав её Московского городского комитета, руководил партийной «школой ораторов», активно участвовал в думских избирательных кампаниях. Деятельность кадетов в 1 -й Думе Маклаков характеризовал как «сплошное отрицание конституции», он выступил противником Выборгского воззвания, но защищал в суде депутатов, подписавших воззвание. По кадетскому списку Маклаков трижды избирался в Государственную думу, начиная со 2-й Думы. В Думе Маклаков упрочил свою репутацию оратора; после произнесения речи о военно-полевых судах 13 марта 1907 г. во 2-й Думе он стал знаменитым.

В 1908 г., вероятно, в связи с событиями на Балканах, в частности, аннексией Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины, Маклаков увлёкся славянским движением; его славянофильство и патриотизм в особенности выросли в период Первой мировой войны. Он даже отрастил бороду. Бездарное ведение войны, засилье камарильи при дворе вызвало острую критику со стороны Маклакова. Настоящей сенсацией стала публикация его статьи «Трагическое положение» в одной из самых популярных газет «Русские ведомости». Это была аллегория; Маклаков предлагал читателям представить ситуацию, когда они едут в автомобиле со своей матерью по горной дороге; за рулём - безумный шофёр, который ни за что не хочет его отдать более умелым водителям. Вырвать руль у шофёра — опасно; но что будет, если автомобиль всё же сорвется в пропасть? В неумелом шофёре все, конечно, узнали Николая II, в матери — Россию. 3 ноября 1916 г. Маклаков произнёс в Думе одну из самых ярких антиправительственных речей, завершив её словами: «Либо мы, либо они: вместе наша жизнь невозможна».

Степень его оппозиционности достигла такого накала, что этот законник выступил в качестве юридического консультанта убийц Григория Ефимовича Распутина и даже снабдил одного из заговорщиков - князя Ф.Ф.Юсупова - кистенём, став, по его собственному признанию, фактически соучастником убийства. Маклаков был одним из немногих лидеров оппозиционных партий, понимавшим, что в случае революции события пойдут совсем не по тому сценарию, на который рассчитывают политики; он не верил в способность общественности, не имевшей практического опыта, управлять страной; не верил он и в успешность осуществления реформ во время войны. Не удивительно, что он встретил Февральскую революцию без восторга. Ему как бы причитался пост министра юстиции; во всяком случае, он фигурировал и в министерском списке, составленном 13 августа 1915 г. при образовании «Прогрессивного блока», на случай его прихода к власти, и в списке, составленном 6 апреля 1916 г. для кадетского съезда; министром юстиции во Временном правительстве в итоге стал А.Ф. Керенский. Маклаков говорил, что портфеля ему никто не предлагал; М.А. Алданов предположил, и, возможно, не без оснований, что бесспорный кандидат на этот пост его особенно не добивался; надо было проявить некоторую настойчивость, а Маклаков не стал этого делать.

Во всяком случае, выглядело довольно странным, что Маклаков, назначенный комиссаром в Министерство юстиции 28 февраля, не сменил эту должность на министерский пост. Затем он был избран председателем Юридического совещания при Временном правительстве, но отказался в пользу Ф.Ф. Кокошкина, которому ранее этот пост был «обещан»; в итоге Маклаков довольствовался ролью члена Комиссии по выработке положения о выборах в Учредительное собрание. Возможно, кроме пассивности самого Маклакова, в том, что он не сделал министерскую карьеру, сказались интриги председателя Временного правительства князя Г.Е. Львова. Во всяком случае, Маклаков в частной переписке отзывался о нем и о его стремлении продвигать «своих» людей с нескрываемым сарказмом и плохо скрытой обидой. Господствующим настроением Маклакова в 1917 г. был скептицизм. В период между Февралём и Октябрём он произнёс только одну публичную речь. Это было выступление на Московском государственном совещании в августе.

Маклаков обратился к участникам совещания с призывом к единению: «Ведь если возможно, что без соглашения тех сторон, на которые разбилась Россия, каким-то чудом, какая-то сила спасёт нашу родину, то без этого соглашения свободы уже не спасти...» Это был глас вопиющего в пустыне. Маклаков не верил ни в возможность соглашения, ни в возможность установления твёрдой власти, которая ассоциировалась с военной диктатурой и конкретно с личностью генерала Л .Г. Корнилова. Он говорил одному из руководителей Офицерского союза Л.Н. Новосильцеву: «Передайте генералу Корнилову, что ведь мы его провоцируем... Ведь Корнилова никто не поддержит, все спрячутся...» Говоря «мы», Маклаков имел в виду «общественных деятелей», устроивших Корнилову на Московском совещании восторженный приём. Ещё меньше надежд, при его ироничном отношении к «четырёххвостке», вызывало у Маклакова Учредительное собрание.

«Для народа, - говорил он в декабре 1917 г., - большинство которого не умеет ни читать, ни писать, и при всеобщем голосовании для женщин наравне с мужчинами Учредительное собрание явится фарсом». М.В. Вишняк, будущий секретарь Учредительного собрания, писал о позиции Маклакова, когда они «в течение двух месяцев встречались почти ежедневно в Мариинском дворце в Особом совещании по выработке избирательного закона в Учредительное собрание: «В совещании были и гораздо более умеренные участники, чем Маклаков, но их голосов не было слышно. От правого крыла, неизменно отстаивавшего ограничения в избирательных правах, главным и, как всегда, блестящим оратором был Маклаков. Он не скрывал своей неприязни к «четырёххвостке» ...» Сам Маклаков, уже будучи во Франции, по кадетскому списку был избран 24 ноября 1917 г. в это некогда вожделенное для русских либералов Собрание. Однако 28 ноября кадеты были объявлены большевиками «врагами народа», а некоторые товарищи Маклакова по партии арестованы. Просуществовало Учредительное собрание в России менее суток; 5 января 1918 г. стало первым и последним днем его работы. «В дни революции, в дни почти всеобщего общественного психоза, нарушения законности и права твердые голоса, отстаивающие настоящую свободу, приобретают исключительное значение», - писал о Маклакове СП. Мельгунов.

В 1917 г. в России прислушивались к голосам других людей. Не удивительно, что Маклаков охотно принял назначение послом в Париж. Он так излагал предысторию своего назначения: «В самом начале революции в шутку я сказал Милюкову (тогда занимавшему пост министра иностранных цеп), что не желаю никаких должностей в России, но охотно бы принял должность консьержа по посольству в Париже. По-видимому, он шутку принял всерьез и стал что-то говорить о посольстве, но я замахал руками и разговор не продолжал. Позднее я узнал, что он сделал запрос обо мне без моего ведома; тогда же французское правительство выразило согласие».

Возможно, Милюков хотел сплавить подальше не всегда удобного оппонента; с другой стороны, лучшую кандидатуру для этой должности трудно было подыскать. Маклаков прекрасно знал Францию и французских политиков; его французский язык был совершенен; интересно, что в юбилейном сборнике его речей некоторые речи перепечатаны на том языке, на котором были произнесены - на французском; он «соперничал» на равных с такими блестящими французскими ораторами, как Р. Вивиани и А. Тома. Маклаков пользовался высоким авторитетом во французских политических и дипломатических кругах. Так что в согласии французского правительства принять его в качестве посла можно было не сомневаться.

11 октября 1917 г. Маклаков выехал к месту назначения; в Париж он прибыл 26 октября (8 ноября по новому стилю) и в тот же день отправился в Министерство иностранных дел вручать верительные грамоты - Министр иностранных дел Франции Луи Барту сообщил Маклакову о случившемся накануне перевороте и о том, что министр иностранных дел Временного правительства М.И. Терещенко, подписавший грамоты посла, в тюрьме. «Но на это ни он, ни я серьезно не посмотрели, «вспоминал впоследствии Маклаков, - думали, что всё это скоро кончится».

В октябре 1917 г. Маклаков покинул Россию (если не считать коротких поездок в 1919 и 1920 г.) навсегда.

Оставшиеся 40 лет он провёл Париже, сначала в качестве посла несуществующего правительства, затем - эмигранта.

Московская обл., с. Телепнево

Прокомментируйте первым...

Все поля обязательны для заполнения




  

Церковь Воздвижения Креста Господня (разрушена) адрес, как добраться, доехать, где находится, фото, на карте, координаты, схема проезда
Всё самое интересное ещё дальше...